Владик прошёл две войны. Он был солдатом и там, и здесь, на гражданке. Он погиб в 2024 году, ему было 56 лет. Этот очерк о моём брате, собинце Владиславе Владимировиче Головкине.
Его призвали в армию в последние годы советской эпохи в погранвойска. Службу на заставе – честную, трудную, ясною, он всегда вспоминал с особой теплотой, ценя выше, чем то, что было после. Она стала для него школой мужской дружбы и долга, которую он пронёс через всю жизнь, а затем и прямой, но тайной дорогой на войну.
Мы с родителями долгое время не догадывались о самом страшном. Письма приходили с таджикского адреса части, и мы верили строчкам о службе «у границы». Так он, взрослея не по годам, оберегал нас от правды.
Именно там он выучил главные уроки: цену секунды, вес слова «Товарищ» и невозможность забыть.
Он открылся лишь однажды, когда боль пересилила железную выдержку. Рассказал, как на его глазах упал, сражённый пулей, его друг. Голос брата дрожал, а в глазах стояла та же непрожитая боль, что и много лет назад в горах Памира.
Вернулся он домой практически в другую страну, в хаос. Но стержень внутри не позволил ему стоять в стороне. Он ринулся в общественную жизнь с солдатской прямотой: участвовал в выборах в местные советы, возглавил организацию «афганцев» в нашем районе. Он бился за права своих товарищей – за обещанное жилье, за достойную медицинскую помощь, за само право быть услышанным государством, которому они когда-то служили. Но скоро пришло понимание: его честный порыв натыкался на глухую стену равнодушия и бюрократии. Он понял, что борется с ветряными мельницами и с горечью отошёл от политики. Надо было кормить семью, растить дочь. Он пошёл служить в милицию – место, где он думал, еще можно было защищать людей и порядок.
Но война снова нашла его. Чечня. Командировки для укрепления местных органов внутренних дел стали суровой необходимостью. Когда пришла разнарядка на вторую командировку, он добровольно шагнул вперёд, заменив молодого сотрудника. Его слова я запомнила дословно: «Я умею воевать. Я понимаю, что это такое. Пусть лучше я». Это была не бравада, а горькое знание солдата, взявшего на себя долг щита.
Именно после Чечни в нём что-то окончательно надломилось. Вся его дальнейшая борьба казалась ему боем с тенью. Он замкнулся, погрузился в работу, быт. Вся его внутренняя буря, боль, ярость и тоска были загнаны вглубь. Они появлялись лишь иногда – в стихах. Там жила непрожитая боль двух войн, память о друзьях, горькая философия солдата, видевшего слишком много.
О войне он говорить не любил. Молчал. Даже когда его, как председателя организации воинов-интернационалистов, приглашали выступать в школы, он избегал рассказов о боях. Вместо этого он читал стихи. Свои. Те самые, что писал там, в Афганистане, выплескивая на бумагу то, что не мог высказать вслух.
Он жил тихо, сузив мир до размеров квартиры. У него было очень интересное хобби. Он коллекционировал марки. Последнее время это были марки с конвертов, в эпоху, когда бумажные письма стали реликтом! Он не покупал коллекционные серии. Он выпаривал, снимал пинцетом с конверта и клал в альбом чужие истории. Каждая марка – свидетельство: вот штемпель из далёкого города, куда уехал брат, вот след счёта, который оплатила чья-то рука, вот праздничная открытка. Он собирал не столько марки, сколько само свидетельство исчезнувшей коммуникации, свидетельство того, что кто-то где-то взял ручку, конверт, наклеил этот квадратик и отправил весть в мир. В этом было не меньше поэзии, чем в его стихах.
Сегодня я понимаю: его жизнь не была громким подвигом. Это была тихая сага о долге, долге перед павшими друзьями, перед своей семьей, перед собственной совестью.
